Борис Пастернак и вовсе резко свернул с профессионального музыкального пути, хотя имел все шансы сказать свое немаленькое слово в музыке. Но каждый из них все же заменил ноту на букву, оставив после себя большое наследие литературное и компактное, но безумно любопытное — музыкальное.

«По небу полуночи Ангел летел, и тихую песню он пел»

Один из самых музыкально одаренных отечественных поэтов — безусловно, Михаил Лермонтов. Музыкой он был окружен начиная с детства в бабушкиных Тарханах, где учился играть на флейте, продолжая в дальнейшем заниматься скрипкой, фортепиано и семиструнной гитарой. Есть воспоминания о том, что он был еще и вокалистом — его родственница Александра Верещагина, в замужестве Хюгель, писала ему: «А ваша музыка? Все ли вы играете увертюру «Немой из Портичи», поете ли дуэт из «Семирамиды», полагаясь на свою удивительную память, поете ли его, как раньше, во весь голос и до потери дыхания?»

Увы, сейчас оценить уровень его одаренности нам довольно сложно: аудиозаписей с его выступлениями, естественно, не осталось, а воспоминания мемуаристов, рассказавших о его таланте, субъективны. Хотя, например, есть свидетельство, что в 1829 году в пансионе в Москве, где учился будущий поэт, он публично исполнил аллегро из скрипичного концерта Людвига Вильгельма Маурера, которое в техническом отношении довольно непростое.

«Притронулся» поэт и к оперным сочинениям, правда, не как композитор, а как либреттист — есть среди его ранних работ либретто к опере «Цыганы» по Пушкину, да и много свидетельств сохранилось о том, как поэт неоднократно посещал оперу и слушал там «Жизнь за царя» Глинки (предположительно, но тем не менее), а также «Князя-невидимку», «Пана Твардовского» Верстовского и другие. Мало кто знает, но есть предположение о том, что Михаил Юрьевич еще и сочинял музыку.

«Композиторский опыт если и был, то связан он именно с гитарой, — комментирует Сергей Шаулов, директор Дома-музея М.Ю.Лермонтова в Москве. — Один из его приятелей, Александр Тиран, вспоминает, что Лермонтов некоторые свои стихотворения пел под гитару. Называет он только одно — «Казачью колыбельную», но пишет о нескольких. К сожалению, нотами никто не догадался это записать, поэтому мы, строго говоря, не знаем, что это было — авторская музыка или исполнение стихов на уже известный мотив».

Поэтому о композиторском опыте мы если и говорим, то с осторожностью, но тем не менее факт довольно любопытный, который, учитывая большую музыкальную (и не только!) одаренность Лермонтова, вполне мог бы быть правдой. Однако музыковед Роман Насонов отмечает, что иерархия ценностей в этом ключе несколько перевернута.

«У нас почему-то считается, что если ты композитор, то ты — творец, и твоя жизнь в музыке удалась, а если человек просто играет на инструменте, это не так важно, — говорит музыковед. — Это следствие мемориализации, ведь никто не записывал на диктофон, как играют Грибоедов или Лермонтов, а очень может быть, что как раз в исполнительстве или в импровизации они были музыкантами гораздо больше, чем в сочинении».

Тут же Роман Насонов отмечает, что в лермонтовскую эпоху домашнее обучение музыке было на весьма высоком уровне, особенно в сравнении с современным музыкальным образованием. И Лермонтов, судя по всему, музыкой действительно успел позаниматься очень качественно.

Здесь же стоит сказать и о музыкальности поэзии Лермонтова — его лирику очень любят композиторы. Хотя, безусловно, здесь стоило бы провести статистическое исследование и пальчиком подсчитать, на чьи стихи сколько романсов и песен было сочинено, но и без этого мы хорошо знаем массу романсов на стихи Михаила Юрьевича.

Музыковед Роман Насонов, однако, подчеркивает, что во многом дело еще и в «музыке слова», свойственной не только Лермонтову, в ритме и ассонансах, а также в использовании фонетического материала. «Романсовая культура его времени влияла на его лирику. Все дело в том, что эти две стихии — чистая поэзия и стихия русского романса — перехлестывались, наплывали друг на друга и образовывали нечто единое».

«Музыка — это стенография чувства»

К концу жизни Лев Толстой нашел довольно точные слова о музыке: «Музыка — это стенография чувства. Так трудно поддающиеся описанию словом чувства передаются непосредственно человеку в музыке, и в этом ее сила и значение». Льву Николаевичу и его отношениям с музыкой можно посвятить отдельный номер газеты целиком, но мы сосредоточимся на его композиторском скромном опыте.

Единственное произведение, сочиненное писателем и дошедшее до нас, — знаменитый вальс фа-мажор, который Лев Николаевич создал, предположительно, во второй половине 1840-х годов, будучи совсем молодым человеком. Причем писал вальс вместе с приятелем писателя, виолончелистом Ипполитом Зыбиным, что в дальнейшем вызвало у ряда исследователей споры об авторстве.

«За несколько лет до смерти Лев Николаевич сыграл это произведение пианисту Александру Гольденвейзеру, а также композитору Сергею Танееву, — комментирует старший научный сотрудник музея Л.Н.Толстого Олеся Волосевич. — Исполнять сочинение писатель стеснялся, потому что, видимо, не считал его достойным внимания».

«Сумасшедший» учит любви: чем удивила премьера на Малой сцене театра «Эрмитаж»

Любопытно, что сохранилось целых три рукописи вальса фа-мажор, и ни одна из них не была написана рукой Толстого. Произведение записали слушатели — Гольденвейзер и Танеев, а также сын Льва Николаевича Сергей, который впоследствии стал музыковедом и профессором Московской консерватории.

Музыковед Роман Насонов отмечает, что это сочинение Толстого «любительское», и ценность его лишь в том, что написал его великий литератор, во многом поэтому вальс и стал артефактом. Правда, по субъективному мнению автора сего текста, вальс хоть и простой, но лаконичный и довольно милый. Однако, как и в случае с Михаилом Лермонтовым, мы должны помнить, что отсутствие большого композиторского таланта не значит отсутствие музыкального дара вовсе. И тут немало свидетельств того, как музыкален был Лев Николаевич и как искренне любил и уважал музыку. В юности он занимался за клавишными по 3–5 часов в день, что неплохо, учитывая, что занятия эти были любительскими, дисциплинированно ставил себе исполнительские цели и задачи.

Тот же Гольденвейзер вспоминал: «Лев Николаевич от природы был (как большинство членов семьи Толстых) очень музыкален». А сын, Сергей Львович, писал следующее: «Впечатление от его игры — одно из моих ярких детских впечатлений. Бывало, когда мы, дети, ложились спать, отец садился за фортепиано и играл до двенадцати или часа ночи, иногда в четыре руки с матерью».

«Лев Николаевич тонко реагировал на музыку, был к ней чуток, — говорит Олеся Волосевич. — Не мог не реагировать, если что-то исполнялось, заряжался слушанием. В музыке он ценил простоту и ясность, но не любил эффектность и претенциозность, а еще у него был свой рейтинг любимых и нелюбимых композиторов».

И правда, в его рейтинге фаворитами были Бах, Моцарт и Шопен, а вот поздний Бетховен ему не нравился, говорил так: «У Бетховена есть выдуманность», которая, по мнению писателя, с годами нарастала. Знаком был и с творчеством своих современников — плакал, слушая andante (медленную часть) из Первого квартета Чайковского, о чем потом вспоминал сам композитор: «Может быть, ни разу в жизни я не был так польщен и тронут в своем авторском самолюбии». А вот Рахманинов ему не понравился — прямо так писатель и сказал будущей музыкальной звезде. На вкус и цвет…