К 130-летию Сергея Есенина на страницах «МК» вышла серия публикаций. Из числа привязанных к юбилею эта, наверное, не будет завершающей. В день рождения поэта мы публикуем интервью с Сергеем Куняевым, генеральным директором журнала «Наш современник», критиком, архивистом, написавшим в середине 90-х (вместе со своим отцом Станиславом Куняевым) том о Есенине в серии ЖЗЛ, к которому применимо определение «классический». Советская цензура, феномен русского рукописного «самиздата», неизвестные произведения и самоубийство, которого не было, — вот главные темы нашей беседы.

— Сергей Станиславович, Есенин был автором, несомненно канонизированным в Советском Союзе. И вместе с тем в обширной библиографии нет книги о нем со знаменитой аббревиатурой ЖЗЛ на корешке. Как можно объяснить данный парадокс?

— Он объясняется тем, что в годы советской власти о Сергее Есенине выходили преимущественно литературоведческие, а не биографические труды. Том в серии ЖЗЛ долгое время собирался написать известный критик Юрий Прокушев, но Юрий Львович так этого и не сделал. Также заявку на ЖЗЛ о Сергее Александровиче подавал поэт Анатолий Передреев, блестяще разбиравшийся в жизни и творчестве классика, но ЖЗЛовское начальство ее даже рассматривать не стало, хотя заявку пытался продвинуть тогдашний редактор серии Юрий Иванович Селезнев (заместитель главреда «Нашего современника» в 1981–1982 годах. — И.В.). В итоге наша со Станиславом Юрьевичем книга, изданная в 1995 году, к 100-летию Есенина, оказалась первой. Зато потом ее восемь раз переиздавали, и она дважды выходила в других издательствах.

— Выходные данные вашей книги содержат указание, что ее написанию не мешали «идеологические догмы», что в 90-е должно было казаться чем-то самоочевидным. Но разве жизнь и творчество Есенина, называвшего себя большевиком, искажались в СССР по идеологическим причинам?

— Биография Есенина настолько насыщена острыми моментами его взаимоотношений с людьми, властью (как царской, так и советской) и правоохранительными органами, что все вместе взятое создавало фон, требующий точного и деликатного прописывания.

Многие воспоминания о поэте, документы, связанные с ним, не публиковались десятилетиями: в Центральном государственном архиве литературы и искусства, где хранится значительный есенинский фонд, до последнего оставались материалы, которые лишь выборочно цитировались.

К слову, нашу книгу мы готовили 20 лет, разыскивая неизвестные архивные источники, но сам процесс написания занял меньше двух месяцев. И действительно, над нами тогда не стояло никакой силы, которая мешала бы сделать книгу такой, как мы хотели. Правда, к этому времени многие неизвестные страницы биографии Есенина были обнародованы.

— Понятно, что в СССР были запретные и полузапретные авторы, но поэзию Есенина никакие цензурные ограничения не затронули, не так ли?

— Цельных замолчанных текстов не было — другое дело, что некоторые произведения печатались с небольшими купюрами. Так, из поэмы «Песнь о великом походе» изымались «величальные» строки с именами Троцкого и Зиновьева. Само по себе это было странно: хоть Троцкого и ругали, имя его запретным в печати не было. Но в случае с Есениным, видимо, осталось непонятым, что «Песнь…» разложена на голоса, и это голоса героев произведения, а не самого автора.

Также цензуре подверглась поэма «Страна негодяев», причем сразу, в отличие от «Песни…», печатавшаяся полностью в первом четырехтомном собрании сочинений Есенина 1926–1927 годов. «Страна негодяев» вошла в третий том крупных вещей.

В первой сцене поэмы Замарашкин (сочувствующий коммунистам доброволец) беседует с комиссаром Чекистовым — в оригинале его монолог был таким:

— Слушай, Чекистов!..
С каких это пор
Ты стал иностранец?
Я знаю, что ты настоящий жид.
Фамилия твоя Лейбман,
И черт с тобой, что ты жил
За границей…
Все равно в Могилеве твой дом.

В ответной реплике Чекистов произносил:

— Ха-ха! Ты обозвал меня жидом!

Эти строки были изменены, скорее всего, Александром Воронским, автором предисловия, и редактором собрания сочинений Иваном Евдокимовым. В итоге стало так:

Я знаю, что ты еврей,

Фамилия твоя Лейбман…

(Доказательством переделки служат две пропавшие рифмы: «жид» — «жил» и т.д. Впрочем, и после «подчистки» на основании этой и других цитат поэта обвиняли в антисемитизме. — И.В.)

Слова из ответной реплики, следовавшие за междометием «ха-ха», также убрали.

Но значительно более существенной является другая купюра. В предпоследней сцене из монолога бандита Номаха вычистили солидный кусок:

Пустая забава.
Одни разговоры!
Ну что же?
Ну что же мы взяли взамен?
Пришли те же жулики, те же воры
И вместе с революцией
Всех взяли в плен…

Самое интересное, что в черновиках у Есенина здесь было «И Законом революции всех взяли в плен», но после переделки получалось, что «пришедшие жулики и воры» взяли в плен революцию и русский народ.

В отечественной печати данная строфа не появлялась до начала 90-х.

Еще важно, что в прижизненном сборнике «Москва кабацкая» и первом после гибели Есенина многотомнике стихотворение «Снова пьют здесь, дерутся и плачут…» содержало строфу:

Жалко им, что октябрь суровый
Обманул их в своей пурге.
И уж удалью точится новой
Крепко спрятанный нож в сапоге.

В последующих изданиях от нее по-тихому избавились.